РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ
в эпоху Великой французской революции
Воспоминания современников и документы
Редакция проф. Е.В. Тарле
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Казнь жирондистов1)
31 мая, 1 и 2 июня 1793 года ряд народных волнений в Париже принудил конвент нарушить личную неприкосновеность жирондистских депутатов.
Раздраженные голодом городские толпы, возбужденные якобинскою агитацией, громко обвинявшие жирондистов в измене, в желании расчленить Францию, были удовлетворены изгнанием жирондистов из конвента и домашним арестом некоторых из них. Но после убийства Марата, после обострения террора осенью 1793 года вопрос о судьбе жирондиство снова стал на очередь. Решено было их казнить, - и государственный обвинитель Фукье-Тенвиль взялся выполнить
__________________________
1) Wallon, т. 1, гл. XII.
- 108-
Это поручение несмотря на всю трудность довести до дело до юридического решения в желательном смысле.
Процесс жирондистов явился в полном смысле слова юридическим убийством, открывающим собою длинный ряд последующих деяний того же рода.
Начало процесса не сулило обвинению никаких перспектив.
Процесс жирондистов затягивался. Дебаты длились уже шесть дней и могли протянуться еще столько же времени. Деятельность жирондистов протекала открыто, поэтому все свидетели, в каком бы числе они не явились, могли бы установить ненависть к жирондистам якобинцев. А жирондисты могли всегда сказать: «вы судите нас за наши убеждения. Вы обвиняете нас в заговоре, потому что мы мыслим иначе чем вы».
Вожаки опасались, что присяжные поддадутся влиянию таких красноречивых и опытных ораторов, как Верньо, Грюаде, Жансонне, Бриссо, и что вся история с заговором окажется пуфом. Поэтому они решили кончать дело возможно скорее.1)
На заседании клуба якобинцев 7 брюмера (28 октября) Эбер сказал:
«Я предлагаю отправить в конвент депутацию с просьбой закончить суд над Бриссо и его соумышленниками в течение суток».
Предложение было проголосовано «идти всем» и пригласить и трибуны последовать за ними. Действительно, на следующий день якобинцы явились в конвент и их оратор Одуэн сказал: «Граждане - представители, всякий раз, как общество друзей свободы и равенства испытывает тревогу, оно идет высказать её на вашем лоне. Не удивляйтесь этому. С той поры, как враги не находятся больше в ваших рядах, здесь, как и у якобинцев, мы пребываем среди друзей свободы и равенства. Вы создали революционный трибунал, уполномоченный карать заговорщиков. Мы полагали, что
__________________________
1) Wallon, 1, 406 - 428.
- 109 -
увидим, как этот трибунал, раскрывая преступления одной рукой, станет поражать его другой рукой, но он все еще порабощен формами, компрометирующими свободу. Когда арестован виновный, совершивший убийство, надо ли нам считать число ран, нанесенных им своей жертве, чтобы убедиться в его преступлении? Прекрасно!
Но разве труднее судить преступления депутатов? Разве мы не видели скелета федерализма? Убитые граждане, разрушенные города - вот их преступления! Чего ждут для гибели этих чудовищ? Не того ли, чтобы утонули в крови народа? Тот день, который осветит государственное преступление, не должен больше давать света заговорщикам. На вашей стороне maximum общественного мнения, разите же! Мы предлагаем вам:
1. Освободить революционный трибунал от формальностей, которые глушат совесть и мешают убеждению.
2. Добавить один закон, который позволил бы присяжным заявлять, что они достаточно познакомились с делом; тогда и только тогда предатели будут поражены и террор будет в порядке дня.
По предложению Ослена, бывшего первого председателя первого революционного трибунала (трибунал 17 августа 1792 г.), конвент немедленно постановил, что присяжные могут потребовать прекращения прений, когда вопрос будет достаточно ясен для их совести. Инициатива в данном случае должна была исходить от присяжных. Но в том же заседании конвента был принят и второй декрет, разрешавший председателю трибунала, после трёх дней судоговорения, поставить вопрос о желательности прекращения прений и фактически прекратить их. А так как дело жирондистов шло уже пять суток, то декрет можно было немедленно применить к ним.
Одновременно в конвент поступило и письмо Фукте-Тенвиля, составленное в духе заявления якобинцев.
Хотя оно и пришло уже тогда, когда вопрос был разрешен в желательном для якобинцев смысле, но конвент отнесся к нему очень сочувственно, так как оно
- 110 -
являлось лишним подкреплением только что изданного декрета.1) К этому декрету была добавлена, по предложению Бийо-Варенна, вторая статья. Пояснения к ней сделал он сам:
«Когда вы создали трибунал, долженствовавший судить заговорщиков, то мятежная шайка, главные вожди которой понесут наказание, сообразное их преступлениям, прибегала ко всякого рода уловок для того, чтобы трибунал получил название чрезвычайного трибунала: у них была своя цель - они хотели связать его формальной стороной дела. Но мы, желающие, чтобы он судил по-революционному, называем его революционным. Проникнитесь хорошенько той истиной, что заговорщики совершенно не оставляют материальных следов своих преступлений. Свидетели дают показания об отдельных фактах, но какая нужда в свидетелях при наличии заговора, засвидетельствованного всем народом? Подражайте самим заговорщикам. Так, в Лиона без всяких формальностей были перебиты патриоты. Того, кто проходил мимо караула, не имя в кармане доказательств своей преступности, немедленно же хватали и расстреливали. Вспомните слова Саллюстия: «При заговоре нельзя быть достаточно строгим». Слабость губит революцию. Я предлагаю вам дать этому трибуналу название, которое он должен носить, т. е. пусть он будет назван революционным трибуналом».
__________________________
1) Вот это письмо:
«Медлительность, с каковой проходят в чрезвычайном уголовном трибунале рассматриваемые там дела, вынуждает нас представить вам несколько соображений: мы представили достаточно доказательств нашего усердия, чтобы не бояться обвинений в небрежности : нас тормозят формы, предписываемые законом.
Вот уже пять дней, как начался процесс обвиняемых вам депутатов, и выслушано только девять свидетелей: каждый, давая показания, желает дать исторический очерк революции; затем обвиняемые отвечают свидетелям, которые в свою очередь делают возражения. Получается спор, тянущийся слишком долго благодаря болтливости подсудимых, а, между тем, разве каждый обвиняемый не пожелает, после этих частных споров, произнести еще общую защитительную речь? Таким образом, этот процесс окажется бесконечным. Кроме того, возникает вопрос, к чему нужны свидетели? Тех, чей процесс идет, обвиняет конвент и вся Франция; доказательства их вины очевидны: каждый в душе своей убежден в их виновности; а трибунал ничего не может сделать по своей воле и обязан выполнять закон: конвент должен устранить все формальности, мешающие действовать закону». (Moniteur от 3 октября 1793 г.).
- 111 -
Предложение было принято, и декрет был обнародован в следующем виде:
Ст.1. После трех дней прений председатель имеет право спросить присяжных, достаточно ли дело уяснено их совестью. Если они дадут отрицательный ответ, то следствие должно продолжаться до той поры, пока они не заявят, что могут вынести решение.
Ст.2. Чрезвычайный трибунал должен впредь именоваться революционным трибуналом.
Декрет был немедленно отправлен в трибунал, и в самом начале нового заседания (30 октября, 9 брюмера) общественный обвинитель потребовал прочтения его. Трибунал приказал занести его в свои протоколы, а председатель, немедленно применив его, сказал:
«Граждане присяжные, на основании закона, чтении которого вы только что слышали, я вас спрашиваю, достаточно ли дело уяснено вашей совестью».
Присяжные удалились для совещания, и, возвратившись, заявили, что дело недостаточно ясно.
В прениях был затронут ряд дел, в которых была замешана политика Бриссо, Верньо, Гюаде, Жансоне и уже поставленных вне закона скрывшихся депутатов. Что касается других депутатов, сидевших на скамьях подсудимых, то было трудно было установить причастность их к этой политике.
«Трудно было судить партию жирондистов на основании поведения ее вождей. Слабость их была в отсутствии единения по многим кардинальным вопросам, и при всех важных голосованиях они действовали вразброд: так, не единодушно голосовали они 10 августа, в процессе короля, при обвинении Марата, при учреждении революционного трибунала и пр. Фактически их объединил декрет, направленный против них.
Среди них было много лиц, едва упоминавшихся в обвинительном акте или в показаниях свидетелей; были лица, привлекавшиеся за незначительные дела или за дела, лишенные доказательств. Дюперре и Фоше были арестованы в связи с делом Шарлотты Корде; Лакоз - за получение
- 112 -
писем от своего двоюродного брата; Валазе - за то, что принимал у себя своих товарищей. Виже незадолго до 31 мая предлагал перенести заседание конвента в Версаль; Фонфред, пощаженный 2 июня, сожалел, что не попал в проскрипционный список; Дюшатель голосовал против осуждения короля на смерть и т.д., и т.д.
Основания для привлечения их всех, как мы видим, были слишком различны, а по отношению ко многим их и совсем не было.
Тем не менее, прения продолжались и председатель воспользовался ими, чтобы заставить говорить тех из подсудимых, о которых, так сказать, не было вопроса.
Какое-то письмо из Марселя обвиняло Дюпро и Менвиелля в мятеже, возникшем в этом городе. В подтверждение обвинения Фукье-Тенвиль прочел письмо Дюпро: оно доказывало, как сказал обвиняемый, что раньше он небыл сторонником 31 мая; но теперь он одобряет его. Менвиелль, согласно обвинительному акту, должен был знать, что происходило в Марселе, так как, по собственному признанию, он поддерживал сношения с Ребекки. Лестер-Бове, подобно Лакозу, подписал протест от 21 июня против актов 31 мая и последующих дней: «Как! - восклицал Фукье-Тенвиль, - разве можно было изображать народ Парижа в виде народа разбойников и убийц, после того, как его видели 2-го июня во всем его величии?» Антибуль во время процесса короля, голосовал против обращения к народу и за тюремное заключение:
Председатель. У вас была связь с Ребекки и Барбару?
Антибуль. Очень небольшая.
Председатель. Не в силу ли этой близости вы занимали ту сторону скамей конвента, которые назывались болотом?
Антибуль. Прибыв в конвент, я поместился на Горе; но так как оттуда было недостаточно хорошо слышно ораторов, я пересел ближе к трибуне.
- 113 -
Председатель. Каково было ваше мнение о декрете с обвинением против Марата?
Антибуль. Я голосовал против него.
Председатель. Не подписали ли вы протеста от 21 июня?
Антибуль. Нет.
Председатель. Лэарди! Каково было ваше мнение о декрете с обвинением против Марата?
Лэарди. Я голосовал за декрет.
Председатель. Не грозили ли вы кулаком Горе во время этих скандальных для республики заседаний, бывших делом шайки (Бриссо)?
Лаэрди. Я этого не помню.
Председатель. С момента вашего прибытия в национальный конвент, не проявляли ли вы контрреволюционности поступками, жестами и интригами?
Лэарди. Нет.
Председатель. Каков был ваш взгляд по поводу суда над Капет?
Лэарди. Я голосовал за его заточение в тюрьму, но я полагаю, что здесь меня привлекают не за мои убеждения.
Председатель. Вас привлекают здесь не за ваши убеждения; но так как они являются результатом тайных совещаний у Валазе, на которых присутствовали вы, то полезно познакомиться с ними.
В это время государственный обвинитель замечает:
«Соображение обвиняемого о том, что он не думает, что находится здесь не за свои убеждения, заставляет меня сказать присяжным следующее: если бы здесь шел вопрос о вполне определенном преступлении, я не стал бы настаивать на этом предмете; но так как речь идет о заговоре против государства, с ним можно ознакомиться только из показаний сообщества обвиняемых, а это сообщество может быть установлено из идентичности их убеждений, что является естественным выводом из плана, выработанного на тайных совещаниях у Валазе».
Картина все та же. Их судят не за их убеждения, но из их убеждений делают выводы для их осуждения. Фоше был осужден за то, что, будучи епископом, пори-
- 114 -
цал в пастырском послании брак священников, не снявших с себя своего сана. Силлери соединили с Петионом, Дюмурье с герцогом Орлеанским за то, что он в учредительном собрании, в докладе о возмущении полка Шатовьё в Нанси, одобрил репрессии против солдат и т.д. Очевидно, однако, эти дополнительные опросы подсудимых достаточно выяснили картину «заговора», так как после четырехчасового перерыва, Антонелль поднялся и заявил от имени своих товарищей:
«Я заявляю, что совесть присяжных достаточно уяснила себе дело».
Этими словами все было кончено: они только прекращали допрос подсудимых, но не допускали «защиты»; и председатель, отказавшись лично резюмировать дебаты и поставить вопросы относительно каждого подсудимого в отдельности, сказал:
«Граждане присяжные заседатели, существовал заговор против единства и неделимости республики, против блага и безопасности французского народа».
Это был даже не вопрос, а констатирование факта.
«Виновны ли в этом заговоре Жан-Пьер Бриссо, Пьер-Викторьен Верньо и пр.?
Именем закона я предлагаю вам, граждане присяжные заседатели, удалиться для обсуждения вопроса в совещательную комнату».
После трех часов совещания присяжные вернулись в зал заседаний. Председатель задал им вопрос о виновности. Все ответили «да». Многие высказали мотивы своего решения, а один из них, Броше произнес следующую речь:
«Неудивительно, что мы много раз видели республику на краю гибели, благодаря адским козням ее коварных врагов.
Судебное следствие в этом замечательном процессе должно было убедить вместе со мной и народ, присутствовавший с интересом в этом помещении во время всех прений, что он отогрел у себя на груди ядовитых змей, которые после четырех лет постоянства и усердия в при-
- 115 -
обретении и сохранении драгоценнейшего из благ, свободы и равенства, замыслили темными деяниями удушить эту самую свободу как раз в том месте, которое создало ее. Этот великодушный и благородный народ должен был видеть, с каким коварством для достижения своей цели и под какими нелепейшими предлогами обвиняемые призывали в своих тайных совещания вооруженные силы департаментов из Парижа, стремясь этим способом объединить департаменты против этой необъятной столицы, создательницы и охранительницы священного пламени свободы, и захватывая в их домах и бросая в тюрьмы ее наиболее горячих защитников, чтобы этим путем зажечь гражданскую войну в самом Париже; губительный план, который уничтожил бы все наши самые дорогие надежды и навсегда упрочил бы рабство французского народа. Но недреманное око патриотов, этих смелых людей, дерзавших говорить о республике в 1789 году, не потеряло их из вида и, проследив за ними в их ночных преступных убежищах, оно разбило их заговоры, поймав их в западни, которые они расставили честности своих граждан. Суровое возмездие, которое их постигнет, пусть устрашит неверных уполномоченных, думающих рано или поздно попытаться подражать им, что касается их соумышленников, то со временем они предстанут перед революционным трибуналом, установленным, чтобы обрушивать меч законов на все эти виновные головы.
Резюмирую, я заявляю, что существовал заговор против единства и неделимости республики и особенно против Парижа, который, приобретя уже славу колыбели революции, приобретет однажды славу города, зачавшего всемирную республику.
Вследствие этого, по долгу и совести я заявляю, что двадцать один обвиняемый виновны, как творцы и соучастники этого заговора».
Когда были введены подсудимые, председатель прочел им вердикт присяжных и предложил выслушать речь государственного обвинителя.
- 116 -
Фукье-Тенвиль требовал для всех наказания смертной казнью.
Дальнейшая картина описана присутствовавшим на заседании Семпрогнием-Гракхом-Вильятом:
«Я сидел вместе с Камиллом Демуленом на скамье перед столом присяжных: когда они возвращались из совещательной комнаты. Камилл пошел поговорить с Антонеллем, входившим одним из последних. Удивленный волнением, отразившимся на его лице, он сказал довольно громко: «Ах! Боже мой! Мне очень жаль тебя, ведь это такая страшная обязанность!» Затем, услышав приговор присяжных, он неожиданно бросился ко мне в объятия, мучительно волнуясь : «ах! Боже мой! Боже мой! Ведь это мой «Разоблаченный Бриссо» убивает их!» По мере того, как входят подсудимые для выслушивания приговора присяжных, все взоры устремляются к ним. Глубокое молчание царило во всем зале; государственный обвинитель закончил свою речь требованием смертной казни; несчастный Камилл, расстроенный, не владея собой, бормотал: «я ухожу, я хочу уйти» - и не мог выйти.
«Едва было произнесено роковое слово с м е р т ь, как Бриссо опустил руки, а голова его внезапно склонилась на грудь. Бледный и трепещущий Жансонне потребовал слова по поводу применения закона; он говорил слова, но их не было слышно. Буало в изумлении поднял свою шляпу в воздух и крикнул: «я не виновен!» и затем, обратившись к народу стал горячо взывать к нему. Осужденные сами собой подымаются со своих мест: «народ, мы невинны! Вас обманывают!». Народ остается недвижим, их же теснят жандармы и заставляют усесться. Валазе вытаскивает спрятанный на груди кинжал и разит себя в сердце; он умирает. Силлери роняет свои костыли и кричит с радостным лицом и потирая руки: « сегодня самый прекрасный день в моей жизни!»
«Было уже поздно, - продолжает Вильят, - горели факелы, судьи и публика были утомлены долгим заседанием (была полночь), все придавало этой сцене мрачный, тре-
- 117 -
вожный и страшный характер; Камилл Демулен чувствовал себя еще хуже.
«Бойе-Фонфред повернулся к Дюко и обнял его: «мой друг, это я виноват в твоей смерти!» Его лицо было омочено слезами. Дюко, обнимая его, сказал: «утешься, мой друг, мы умрем вместе».
Аббат Фоше, совсем подавленный, казалось, просил прощения у Бога. Ласурс, в противоположность Дюпра, дышал мужеством и энергией. Другой рассказ приписывает Ласурсу следующие слова древнего мудреца: «я умираю в тот момент, когда народ потерял свой разум: а вы умрете в тот день, когда он обретет его».
«Карра сохранил свою твердость; Верньо казался утомленным длительностью такого раздирающего зрелища».
Сходя по роковым ступеням, - говорит Дезессар, - они одновременно завели патриотические песни, и все их голоса слились в гимне свободе. Они так переделали гимн марсельцев:
Над нами занесен кровавый нож тирании.
Б ю л л е т е н ь р е в о л ю ц и о н н о г о т р и б у н а л а, выходивший под наблюдением Фукье-Тенвиля, описывает эту сцену иначе: «Шум среди подсудимых усилился. Многие иронически кричат «да здравствует республика!» Председатель приказывает жандармам выполнить свой долг и вывести подсудимых. Эти выходят, бросая народу ассигнации и крича: «К нам, наши друзья!». В зале заседания проявляется общее негодование. Народ топчет ногами ассигнации и рвет их на клочки, при криках: «да здравствует республика»!»
Пожалуй, точнее всего эта сцена изложена в протоколах судебного заседания:
«Затем председатель спросил подсудимых, не могут ли они сказать что-нибудь по поводу применения закона. В этот момент все подсудимые с криком поднялись со своих мест; некоторые даже кричали: «да здравствует республика»!». Они делали жесты и движения, которые, принимая во внимание их крики и число, не давали возможности продолжить обсуждение дела в их присутствии, и понадобилось очень большое число жандармов, чтобы сдержать их. К крикам подсудимых присоединились крики публики
- 118 -
из зала заседаний, выражавшей свое негодование против тех людей, которых готовился поразить меч закона в наказание за их вероломство и их измены. Не было больше возможности продолжать обсуждение дела в присутствии означенных подсудимых, так как они своими криками и ответными криками публики внесли такой беспорядок в заседание суда, что трибунал был вынужден вооруженной силой удалить подсудимых, чтобы окончательно решить дело и вынести вердикт. Когда обвиняемые вышли и воцарилось спокойствие, председатель приступил к подсчету голосов».
Один лишь мертвый Валазе остался лежать на эстраде. Фукье-Тенвиль требовал, чтобы гильотинировали и этот труп, но трибунал не внял его требованию».
«Трибунал, выслушав речь государственного обвинителя, предписывает поместить труп названного Валазе в одну из телег, которая будет сопровождать к месту казни телеги с его соумышленниками; а после их казни он должен быть погребен в общей могиле со своими осужденными соумышленниками».
Злобный автор «Меча-мстителя» говорит, что «Валазе, убивая себя, был единственным среди двадцати одного преступников, выказавшим наличность характера. В течение недели, пока тянулись прения, никто из них не проявил энергии. Они отрицали все, обвиняли друг друга, и даже не обладали (да простят мне это выражение) д о б л е с т ь ю п р е с т у п л е н и я; но достаточно говорить о них; устраним с глаз читателей отвратительный таз, в который эти чудовища изрыгнули свои вероломные покушения». О последних минутах жирондистов писалось много, хотя и было мало очевидцев их пребывания в изолированной камере. Приводим рассказ Риуффа, одного из подобных свидетелей:
«Они все были спокойны без хвастливости, хотя никто не обольщал себя надеждой; дух их был так высок, что было невозможно подойти к ним с общими местами обычных утешений. Бриссо, серьезный и задумчивый, имел вид мудреца, борющегося с несчастием, и если на лице его рисовалось некоторое беспокойство, то было ясно, что его бес-
- 119 -
покоит только отечество. Жансонне сосредоточенный в своих мыслях, казалось, боялся осквернить свой рот произнесением имен убийц, у него не вырвалось ни слова о его положении, но он высказывал здравые соображения о счастьи народа, на который он давал обеты. Верньо временами суровый, временами менее серьезный, декламировал нам кучу забавных стихов, которыми была полна его память, а некоторых из нас он усладил последними блестками своего возвышенного красноречия, уже утраченного для мира, так как варвары помешали ему говорить. В глазах Валазе было что-то божественное: кроткая и ясная улыбка не сходила с его уст; он как бы заранее наслаждался своей славной смертью; было видно, что он уже свободен и что он нашел в великом решении гарантию своей свободы. В последний день перед уходом в трибунал, он вернулся назад и дал мне бывшие при нем ножницы, сказав: «это опасное оружие, они боятся, как бы мы не покусились на нас самих», - достойная Сократа ирония, с которой он произнес эти слова, произвели на меня впечатление, в котором я не разобрался, как следует; но когда я узнал, что современный Катон поразил себя кинжалом, спрятанным под его плащом, я совершенно не был удивлен и думал, что я предугадал это; он скрыл этот кинжал при обыске, так как их перед тем как вести в суд, обшаривали словно последних преступников. Верньо выбросил яд, сохранившийся у него, и предпочел умереть вместе с товарищами.
На этой суровой картине выделяются два брата Фонфред и Дюко и внушают еще более нежный и и живой интерес; их молодость, дружба, неиссякаемая до последней минуты веселость Дюко, изящество его ума и наружности, делали еще более отвратительным бешенство их врагов. Дюко пожертвовал собой ради брата: он отправился в тюрьму, чтобы разделить с тем его участь. Часто они обнимали друг друга, и в этих объятиях почерпали новую силу. Они покидали все, что может сделать ценной жизнь, - огромное состояние, любимых жен, детей, и все-таки они не оглядывались назад, а устремляли свои взоры на отечество и свободу.
- 120 -
Только один раз Фонфред отвел меня в сторону и потихоньку от брата плакал навзрыд, вспоминая имена тех, кто разбивает самые стоические сердца, имена своей жены и детей. Брат заметил это. «Что с тобой? - спросил он его. Фонфред, словно стыдясь своих слез и осушая их, ответил: «ничего, это он рассказывает мне». Они обнялись, поцеловали друг друга и стали еще тверже. Фонфред утер свои льющиеся слезы, его брат удержался от слез, готовых пролиться, и оба они снова стали римлянами.
Всю страшную ночь, протекшую после их осуждения, звучали их песни, и если они прерывали пение, то делали это, чтобы поговорить о родине, а иногда, чтобы услышать какую-нибудь остроту Дюко.
Граф Беньо, сидевший одновременно с Риуффом в Консьержери, добавляет несколько деталей относительно жирондистов, бывших вместе с ним в его камере:
«В день суда, - говорит он, - мы оставались одни (т.е. он сам и Ламуретт). Второго ноября, около двух часов ночи, мы услышали, как с треском открылась дверь в нашу камеру. В нее вошли поспешно три тюремных надзирателя с факелами в руках. Они составили опись небольшого количества мебели наших товарищей и сочли долгом унести ее. Мы спрашивали их, состоялся ли суд. Они отвечают, что нет, но что наши товарищи не вернуться больше в тюрьму, каков бы ни был исход процесса. Поздний час этой экспедиции был грустным объяснением слов надзирателя, но трудно отбросить надежду на то, чего так сильно желаешь. Мы старались облегчить свое горе от утраты товарищей, обольщая себя надеждой, что Дюко, Фонфред и Фоше не осуждены. Эта уверенность относительно последнего даже возросла, когда в 7 1/2 часов утра он прислал за своим молитвенником, ускользнувшим от описи тюремных надзирателей. Мы предполагали, что может быть, некоторые из жертв в эти последние мгновения были обуреваемы религиозными воспоминаниями, и Фуше оставался при них в роли утешителя. Мы ошиблись. Фоше разделял почетную участь своих товарищей и желал
- 121 -
посвятить свои последние минуты выполнению одной из обязанностей своего сана».
Более многочисленны очевидцы последних минут жирондистов. Вот рассказ «Бюллетеня Трибунала»:
«На следующий день, 10-го числа, около полудня, осужденные были доставлены к месту казни. Со времени казни Лалли в 1766 г. и Дерю в 1777 г. не приходилось видеть такой огромной толпы зрителей; мосты, набережные, площади и улицы были переполнены народом; окна были полны граждан обоего пола. Во время пути, они (жирондисты) слышали крики тысяч голосов: «Да здравствует республика! Долой предателей!». Никто из них не выказал беспокойства, за исключением Бриссо и Фоше (они были в двух различных повозках), выражение лиц которых было угрюмо и задумчиво. Некоторые другие, особенно Менвьель и Дюпре многократно во время пути пели хором вместе с зрителями. Другой рассказ передаёт, что несчастный Буало кричал зрителям: «Не смешивайте меня с бриссотинцами! Я не разделяю их убеждений, я честный монтаньяр!»
Около часа дня, продолжает «Бюллетень», осужденные прибыли на площадь Революции. Бойе-Фонфред и Дюко обнялись, когда спускались с телеги; это повторили и другие осужденные, бывшие уже у подножья эшафота. Первым на эшафот взошел Силлери; он сосредоточенно поклонился зрителям направо и налево; те, кто сменял его в этой фатальной операции, обращались к публике с отрывистыми фразами, которых нельзя было разобрать. Лэарди, крикнувший: «Да здравствует республика!» был услышан благодаря силе легких, которыми его наградила природа. Другие, ожидая своей очереди, пели: «скорее смерть, чем рабство, таков девиз французов!» Последним был казнен Виже. После казни, длившейся тридцать восемь минут, зрители махали шляпами и более десяти минут звучали тысячи раз повторенные крики: «Да здравствует республика!».
Так погибли жирондисты, открыв собою шествие революционеров, идущих на казнь под рукоплескания толпы и умирающих со словами: «Да здравствует республика!».